Глава 516. •
— Я рад это слышать, — отозвался Агит, и в его затухающем взгляде промелькнула тень облегчения. — Вы уцелели в той битве… И раз ты здесь… значит, вы победили. Это хорошо. Если честно, моё сознание слишком долго пребывало во тьме… Я лишь наполовину очнулся, когда… когда она превращала меня в это… А после… я уже не понимал, что происходит.
— А-а-а… Простите… Простите меня, я…
— Аяка, — позвал Агит, и его образ начал подергиваться дымкой, словно само его существование в этом мире подходило к концу. — Если ты действительно так считаешь — тогда напоследок… Позволь мне отблагодарить тебя.
Сердце Аяки пропустило удар. Она поняла без слов. Он хочет, чтобы она покончила с этим. Чтобы она убила его.
— Х-хорошо, — выдохнула девушка, беря меч наизготовку. Её голос дрожал, но в руках появилась стальная решимость.
— Если ты рассечешь меня на достаточно мелкие куски… я думаю, я умру. Мои способности к регенерации просто не справятся с таким уроном…
— Агит-сан…
— Да.
«Агит-сан… Четыре Святых Старейшины… Прощайте».
Вжих!
Раздался свист рассекаемого воздуха, а затем — бешеная дробь ударов, повторяющаяся снова и снова. Аяка кромсала плоть Агита в исступленном порыве, её движения были стремительны и точны, а в воздухе сверкали соленые брызги слез, летящие из её глаз. Она разила и разила, вкладывая в каждый взмах всю свою скорбь, именно так, как просил Агит, не останавливаясь ни на мгновение.
— …
Под градом сокрушительных ударов Агит успел произнести лишь два слова, и в его тоне не было ни капли боли — лишь безграничная доброта:
— Благодарю тебя.
— …
Спустя вечность Аяка заметила, что кровавые ошметки плоти больше даже не пытаются срастись. Они начали распадаться, медленно истаивая в воздухе. Всё было кончено. В этой безмолвной белой комнате осталась лишь Сильнейший Человек в Мире — её отчаянные рыдания гулким эхом отражались от стен лабиринта.
— В этом мире есть зло, которое мы просто не в силах изменить, — сказала однажды бабушка Аяки, позвав её в додзё. — Я видела в своей жизни страшные времена… И когда я переехала в этот дом, моё сердце долгое время было отравлено ненавистью. Я ненавидела этот покой, эту праздность, которая могла существовать в такой стране. Сначала я просто не понимала этого. Меня до глубины души оскорбляли люди, живущие здесь.
Бабушка сидела на полу, скрестив ноги. Она привычным жестом заправила руку в рукав кимоно и продолжила:
— Но видишь ли… со временем я осознала, что в твоем мире зло совсем другого рода. Оно похоже на то, о чем говорил этот мальчишка Холден: зло худших лжецов на свете. Хотя, полагаю, это всё же лучше, чем то зло, из которого пришла я.
— Кхм… Я сама не читала эту книгу, но Холден, о котором ты говоришь… это ведь главный герой романа «Ловец во ржи»?
— Хмф, — бабушка насмешливо фыркнула. — Удивлена, что я почитываю романы на досуге?
— Да нет, я не то чтобы…
Старуха ухмыльнулась:
— Читалa, и не раз. За всю свою жизнь я осилила только Сэлинджера, Хемингуэя, Фицджеральда и Сёдзи Каору. Чтение никогда не было моей страстью, в отличие от твоего деда. Мне куда ближе манга — та, где побольше драк на мечах, боевых искусств и историй про якудза… Ладно, мы отвлеклись. Мы говорили о зле.
«Да… В тот день бабушка рассказывала мне о природе зла. Но что именно она тогда сказала?»
Воспоминания нахлынули на Аяку с такой силой, будто всё происходило прямо сейчас, в реальном времени.
— Проблема — если оставить в стороне тот факт, что само существование зла уже проблема — заключается в таких людях, как ты, Аяка.
«Мне кажется, тогда бабушка смотрела на меня с явной тревогой…»
— А? Я? Ты хочешь сказать, что я — зло?
— Ты не злая, я не это имела в виду, — бабушка достала из кармана пачку сигарет, но, чуть помедлив, убрала её обратно. — В мире полно «хороших людей». Но порой эти так называемые праведники могут стать настоящей занозой в заднице. У них высокие идеалы, чистые помыслы, это бесспорно… Но именно эти прекраснодушные идеалисты ни черта не смыслят в том мире, из которого я явилась. Более того, они изо всех сил стараются его не замечать.
— …
— Они ведут себя так, будто зла больше не существует. Наверное, они просто ненавидят говорить о нем, или им слишком страшно признать очевидное. Возможно, в этом и кроется их слабое место… Зло противоречит всем их возвышенным умозаключениям, оно — их естественный враг. Одна из тех неудобных истин, о которых лучше молчать, а?
— …
— Они делают вид, что зла нет… и когда им не везет столкнуться с ним лицом к лицу, они зажмуриваются, затыкают уши и начинают нести всякую околесицу, не имеющую отношения к делу. В такие моменты вести с ними диалог становится просто невозможно.
«Я… кажется, я понимала лишь половину из того, что она говорила».
— По правде говоря, это не лечится. В их головах засел этот пунктик насчет чистоты. Они упрямы как ослы. Столкнувшись с вопиющим противоречием, они впадают в панику сильнее обычных людей — их буквально начинает тошнить. Я думаю, это отрицание неудобных истин — своего рода защитный механизм. Если чего-то нет в их сознании, значит, с этим не нужно бороться. Неудобных противоречий не существует, и вуаля — ты в безопасности. Но видишь ли, Аяка… — Бабушка опустила взгляд на пол. — Иногда я думаю, что эти их идеалы и духовность — не такая уж плохая штука. Со временем я даже начала проникаться этим. С тех пор как встретила твоего деда… я подумала, что в этом что-то есть. Хм… Подумать только: человек из знатного и почтенного рода решил взять в жены такую оторву, как я. Весь дом Сого тогда стоял на ушах.
На лице бабушки промелькнула ностальгическая улыбка.
— Ты очень на него похожа. Но… это делает тебя уязвимой. Черт, может, я просто зря извожу себя тревогами. Ты дочь этой семьи, и пока ты под их защитой, с тобой всё будет в порядке. Ты прямая, честная, добродушная — умная и добрая девочка. К тому же красавица… совсем как я в твои годы. Просто в тебе живут те же наклонности, о которых я говорила… они глубоко внутри.
— …
— Если ты когда-нибудь столкнешься с подобными противоречиями и настанет момент, когда ты больше не сможешь от них бежать… Я боюсь за тебя. Боюсь, что ты просто сломаешься…
«Совсем как твой дед», — добавила она тогда.
— Может, поэтому ему и нужна была такая проблемная девчонка, как я. Душа у меня гнилая, сама знаешь — вздорная старуха, в которой нет ни капли ответственности. Зато ум более гибкий, я не зацикливаюсь на мелочах. Меня даже забавляет, как другие лезут из кожи вон из-за всякой ерунды. Но знаешь… я верю, что в этом мире есть люди, которых спасает лишь то, что рядом с ними живет их полная противоположность.
— …
— Ты не хулиганка, какой была я, но я надеюсь, что однажды ты найдешь себе достойного спутника — по крайней мере, прежде чем до тебя доберется проклятое зло.
— …
Бабушка самоуничижительно рассмеялась:
— Черт… Наверное, я и сама своего рода зло, раз дымлю тут своими крепкими сигаретами прямо перед носом у любимой внучки…
— …
— Я люблю тебя… бабушка.
Бабушка Аяки прикрыла глаза и на её губах заиграла тёплая улыбка.
— Спасибо.
Она перевела взгляд на окно додзё.
— Не хочу я слишком много ворчать на тебя…
Аяке показалось, что за этими словами скрывается нечто глубокое и болезненное — в душе старухи в тот миг бушевал целый вихрь противоречивых чувств.
— Всё то, что я наговорила тебе о зле… Возможно, когда-нибудь ты предпочтёшь просто вычеркнуть это из памяти. Забыть всё, что я сказала сегодня. И… знаешь, так будет даже лучше. Самое прекрасное, что могло бы с тобой случиться — это никогда не сталкиваться с истинным злом. Никогда не узнавать, сколько грязи в этом мире. Я хочу, чтобы ты прожила честную жизнь, чтобы тьма никогда не коснулась тебя своим липким крылом. Хочу, чтобы ты навсегда осталась такой же светлой, как сейчас. Часть меня отчаянно этого желает. Так что… если честно, всё это чертовски сложно.
Весеннее солнце заглядывало в окна додзё, щедро разливая золото по деревянным половицам. В открытые створки врывался свежий ветерок, принося с собой запахи далёкой свободы и пробуждающейся земли.
«О чём она думала в тот момент?» — задалась вопросом Аяка.
Её бабушка сощурилась, подставляя лицо солнечным лучам.
— Аяка… Давай как-нибудь сходим полюбоваться цветением сакуры? Только мы с тобой, вдвоём.
— …
«Я совсем забыла. Забыла то, что было мне дороже всего».
Всё это время Аяка занималась лишь одним — притворялась, будто не замечает вещей, которые ей неудобны. Так она и жила. Внутри неё копились такие противоречия, что в конце концов они просто её сломали. А ведь бабушка…
Она так сильно за неё переживала.
«Когда я вернусь в прежний мир… Я должна буду поблагодарить её снова. Мою любимую, дорогую бабушку».
— …
Внезапно Аяку пронзило осознание.
«Я…».
«Я ведь была на той церемонии. Я стояла у её могилы. Я была на её похоронах».
Слёзы хлынули из глаз, когда она осознала всю бездну собственной глупости.
«Ах… Точно… Я так любила бабушку, что мой разум просто отказался принимать её смерть. Она была смыслом моей жизни, но я заставила себя поверить, будто ничего не случилось. Я отводила взгляд, я затыкала уши. И в этом мире я вела себя точно так же! Притворялась, что ничего не происходит, лишь бы не быть раздавленной тяжестью внутренних противоречий. Я сделала всё, чтобы не видеть и не слышать. И в итоге… это разрушило меня. Я причинила столько боли стольким людям».
— …
Перед глазами Аяки возник образ Агита — того, во что он превратился в самом конце. Изломанное, искажённое существо.
«Он был таким хорошим человеком. Как они могли сотворить с ним такое? Как у них только рука поднялась? Что там говорила бабушка?.. Она твердила о зле, но моё сердце было заперто на замок, я не слушала. Что же она пыталась мне вдолбить?»
«Вспомни».
«Ты должна взглянуть правде в глаза прямо сейчас».
Зло… зло всегда остаётся злом.
Оно не способно на раскаяние.
Истинное зло никогда не превратится в добро.
Что же говорила бабушка?
— Похоже, ты веришь, что даже в самом дурном сердце может проснуться совесть. Но знаешь, Аяка, в этом мире есть такое зло, которое не заслуживает спасения. Истинное зло веками несло лишь разрушение и смерть. И несёт до сих пор. Даже в нашей стране. Сёва, Хэйсэй… Даже в нынешнюю эпоху творятся кошмарные вещи. У меня припасено немало жутких историй для тебя. На свете действительно есть люди, способные на немыслимые зверства. Люди могут быть неописуемо жестоки… Есть вещи, которые мы с тобой можем себе вообразить, но ни за что не совершили бы, сохранись в нас хоть капля человечности. Но находятся те, кто творит такое, что хочется просто зажмуриться и никогда больше не открывать глаз. Для них нет пути к искуплению. Со злом такого рода нельзя договориться — его можно только искоренить. Оно существует, Аяка… Оно — неотъемлемая часть этого мира.
Что же она тогда сказала?
«Ах… Теперь я помню».
— Понимаешь, я не считаю людьми тех, кто способен на такое неисцелимое зло. Это не люди. Оболочка человеческая, но внутри сидит нечто иное…
В памяти Аяки её собственный голос слился воедино с хрипловатым голосом бабушки.
— Проклятье.
Вспомнились и другие слова:
— Я знаю, тебе это не понравится. Ты сочтёшь это чем-то грязным. Но бывают моменты, когда твоя ярость, твой гнев и твоя ненависть могут стать оружием — и, поверь мне, Аяка, оружием чертовски могущественным.
Аяка застыла посреди Божественного Лабиринта. Её уникальный навык был деактивирован.
«Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Никогда никого так не ненавидела. Мне и в голову не могли прийти такие непростительные мысли… Такое всепоглощающее омерзение. Я и представить не могла, что во мне может зародиться столь чёрное пламя».
— …
Агит окончательно растворился, исчез без следа. В комнате осталась только Аяка. Она сжала кулаки с такой силой, с какой не сжимала никогда в жизни. Ногти до крови впились в ладони, алые капли просочились сквозь пальцы, но она даже не обратила на это внимания. Аяка сорвалась на бег.
И тут в её ушах зазвучал голос — пугающий, леденящий душу. Она сама не могла поверить, что способна на такой тон.
— Тварь… чёртова Висис.
Только когда эти слова сорвались с её губ, Аяка осознала, что это был её собственный голос.