Глава 36. Обида •
Глава 36: Обида
В Шотландии зарядил мелкий дождь. Замок Хогвартс наполнился музыкой капели. Капли на витражах медленно собирались вместе и, наконец, тонкими ручейками стекали вниз, в плодородную землю, впитывавшую влагу с десятого века.
Мадам Пинс, несмотря на безупречную историю возврата книг Шоном, не позволила ему взять больше положенного. Только если он вернет «Современную историю магии» и другие книги и распишется в потрепанном формуляре. Поэтому Шону пришлось читать два труда мастера зельеварения Либациуса Бораго прямо в библиотеке.
Но даже так, на первой же странице он обнаружил записку, вложенную мадам Пинс:
[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Если ты будешь черкать в этой книге, рвать ее, сгибать, пачкать, портить, швырять, ронять или каким-либо иным образом повреждать, оскорблять или осквернять ее, я обрушу на тебя самые ужасные последствия, какие только будут в моей власти.
Ирма Пинс, Библиотекарь Хогвартса]
Шон ничуть не сомневался в решимости этой вспыльчивой женщины. Он не раз видел, как мадам Пинс набрасывалась на учеников. У нее был какой-то особый дар мгновенно выявлять и сурово наказывать тех, кто портил книги.
Когда вечно сердитая библиотекарша проходила мимо Шона, ее строгое и настороженное выражение лица слегка смягчилось. Она едва заметно кивнула и удалилась.
[Эта старушенция (зачеркнуто) волшебница Миранда Гуссокл в «Курсической книге заклинаний» писала: «Если у волшебника есть потребность, появится и заклинание. Если его нет, значит, оно еще не открыто». Сегодня я заявляю: если у волшебника есть потребность, появится и зелье. Если его нет, значит, его рецепт еще не открыт.]
Едва Шон прочел это вступление в книге «Устрой себе праздник в бутылке!», как тут же осознал всю необычность и мощь этих слов. Пока он, ошеломленный, размышлял над этой фразой, из книги выпала записка. Шон, застигнутый врасплох, молча достал тетрадь и перо, чтобы переписать ее содержимое.
[Отлично. Раз ты видишь этот текст, значит, в мире еще не перевелись неглупые волшебники. Я должен тебе кое-что поведать, иначе люди будут помнить лишь мои достижения в рецептуре и технике, но забудут о моем величайшем и самом непонятном прорыве в глубокой науке зельеварения.]
«Величайшем и самом непонятном прорыве? Вроде того, что с контролем огня в саморазжигающемся котле?»
Отлично! У мастера Либациуса Бораго определенно было что-то в запасе. Шон с любопытством продолжил читать.
[После того как появилось изречение: «Лишь тщательно приготовленное зелье будет иметь должный эффект», я с ужасом увидел, что все исследователи зелий забыли вникнуть в его истинный смысл. Да какие они исследователи! Да они просто как тот липкий, вонючий яблочный пирог Миранды! Я убежден, что заклинания и зелья связаны одной нитью первоосновы. Если «Теория магии» утверждает, что для высших заклинаний требуется духовная сила волшебника, то почему они забыли о зельях? Причина может быть лишь одна: они все — *** (неразборчиво).]
[Я выполнил несколько необходимых задач. Улучшенные заклинания и ритуалы стали больше зависеть от духовной силы волшебника и требовать большей концентрации. Но для любого аптекаря, достигшего вершин в технике и мастерстве, это станет новой, широкой дорогой. Я должен предупредить тебя: ты должен обладать достаточной силой воли и использовать это с осторожностью. Обладая поразительным эффектом, оно стало и более нестабильным. Его, конечно, можно улучшить, но мои дни сочтены. Я узрел великую истину и с горечью распространяю ее тайным путем. Пожалуйста, усовершенствуй ее. И позволь мне исправить ту глупую эпитафию, что высекли для меня недалекие волшебники, и поведать тебе истинную версию: Либациус Бораго скончался в 1961 году. Большую часть своей жизни он посвятил этой великой работе. Теперь твоя очередь изучать самые сокровенные тайны зельеварения.]
«Я? С моим-то белым талантом?» — мысленно хмыкнул Шон, но внезапно ощутил некоторую ответственность. Он впечатал каждое слово в свою память.
Он не ожидал увидеть такие знания. Мастер Либациус Бораго осмелился покуситься на древние заклинания и ритуалы зельеварения. Шон читал в «Истории магии», что большинству заклинаний и ритуалов для зелий было уже более трехсот лет. Они были такими же надежными и неизменными, как и произношение обычных заклинаний.
Это был огромный сюрприз. Шон чувствовал себя нюхлером, нашедшим древние золотые монеты. Он быстро переписал все улучшения в свою тетрадь. Их было немного, всего несколько, но, по случайному совпадению, среди них было и Простое зелье от фурункулов. От этого улыбка Шона стала еще шире.
Свет магического хрустального шара освещал его сосредоточенное лицо. Вскоре он встал из-за дубового стола. В то же мгновение раздался звон колоколов Хогвартса, сопровождаемый уханьем сов. Настало время обеда. Насытившись пищей духовной, Шону нужно было подумать и о теле. Он быстро сдал книги мадам Пинс. В коридоре уже было немало учеников, направлявшихся из библиотеки в Большой зал.
Проходя мимо теплого камина, Шон заметил, что гриффиндорцы сегодня были на удивление тихими.
— Он, должно быть, ненавидит меня… — с недоумением произнес темноволосый мальчик. — Измельченный корень асфоделя, настойка полыни… Почему он не спросил Гермиону!
— Гарри, не злись, — тихо сказал его рыжеволосый друг. — Говорят, Снейп всегда такой, совершенно несносный.
Шон молча смотрел, как Гарри и Рон садятся неподалеку. Он припоминал, что на этот счет в его прошлой жизни у некоторых была теория: вопрос профессора Снейпа, этого воина чистой любви, как и все его поступки, был полон глубокого смысла. Язык цветов асфоделя — «сожаление до гроба». Язык цветов полыни — «горькая печаль». Таким образом, скрытый смысл вопроса был: «Я бесконечно скорблю о смерти твоей матери».
Пока Шон собирался продолжить обед, рядом с ним сел раскрасневшийся Джастин, а за ним — понурая Гермиона.
— Даже профессор Снейп не имеет права вести себя так несправедливо! — Джастин был вне себя от ярости. Он с сочувствием посмотрел на свою спутницу. — Если ученик, поднимающий руку, чтобы ответить, неправ, то и профессор, задающий вопрос, должен быть дураком!
Шон ошеломленно поднял голову. Они только что были на зельеварении. Он что… ругает Снейпа? Кажется, даже Гарри никогда так не отзывался о профессоре.
— Шон, о, я давно хотел тебе сказать… — когда Джастин посмотрел на Шона, его гнев улетучился. Он с грустью рассказал Шону о том, что произошло: профессор Снейп, задавая вопрос Гарри, не только проигнорировал несколько раз поднятую руку Гермионы, но и рявкнул на нее: — Сядь!
— И никто во всем классе не посчитал это несправедливым! Эти гриффиндорцы, они такие трусы! — сказал Джастин, и его лицо снова побагровело. В его голосе звучала вина. Он почти прошипел сквозь зубы: — Я видел это из-за двери, но ничего не смог сделать… Как друг, я никуда не гожусь.