Глава 1291 •
— Зачем вы пришли? — Грубо спросил я. — Почему вы решили, что вам здесь найдется место?
Мики оглянулась на меня.
— Хозяин…
— Мы… — Он прочистил горло, когда жена схватила его за пальто сзади. — Нам больше некуда идти. После того как вы ушли, мы поняли, что кошколюды скорее всего пошлют кого-нибудь стереть нас с лица земли, чтобы сохранить свои секреты. Наш народ болен и умирает. Мы едва смогли совершить это путешествие.
Я посмотрел на мать Мики, которая держалась за пальто её отца так, что это мало чем отличалось от того, как Мики прижималась ко мне. Однако то, что они были её родителями, не означало, что они были её семьей. Моё лицо окаменело.
— Почему это меня должно беспокоить? — Спросил я, заставив его вздрогнуть.
— С детьми все в порядке? — Спросила Мики.
Я не возражал против её вмешательства, но от её голоса, всё ещё наполненного беспокойством, у меня защемило сердце. Эти разумные не заслуживали ни её доброты, ни сочувствия.
— Они всё ещё живы. — Он ответил через мгновение, когда убедился, что я позволяю ей говорить. — Остальные из нас несли их… но многие умерли по дороге. Мы воскрешали тех, кого ещё могли, но дошли до того, что трудоспособных стало меньше, чем обездвиженных. Если мы повернем назад… боюсь, никто не доберется до Диошина живым.
Я скрестил руки.
— О, я уверен, что некоторые из вас выживут. Вы просто бросите слабых, чтобы выжили те, кого вы считаете лучше. Это то, что вы постоянно делаете.
Он прикусил губу, а остальные либо слишком устали, либо слишком хорошо знали свое место, чтобы что-либо возразить. Все смотрели в землю. Они потеряли то немногое, что осталось от их дома. Не зная, что они найдут, они отважились пройти через дикую местность и пришли к своему врагу в надежде на милосердие. Это было похоже на тот случай, когда Чалм был напуган призраками и бежал к Диошину в поисках убежища. Но когда это случилось, Диошин закрыл перед ними двери, лишив зверолюдов дома. Я тоже не видел причин предлагать им дом.
— Мы… больше не будем бросать других. Мы прожили всю свою жизнь, подавляемые Диошином, к нам относились как к изгоям из-за страха перед душами и духами. Мы… не повторим ту же ошибку.
— Рад за вас. — Усмехнулся я. — А теперь уходите.
Он поколебался, но ничего не ответил.
— Я уйду…
Мики протянула руку, но я схватился за неё, не давая Мики шагнуть к ним, а затем повернул её так, чтобы она стояла лицом ко мне. Она смотрела на меня, и её глаза были полны непролитых слез, её тело дрожало. Она была полна страха, растерянности и сожаления.
Её отец ещё не отвернулся, он снова открыл рот, глядя на спину Мики.
— Я знаю, что больше не имею права называть тебя своей дочерью.
— Это единственное, с чем мы оба можем согласиться! — Ответил я, глядя на Мики, а не на него.
Мои глаза продолжали смотреть на Мики, не мигая, в то время как её глаза покраснели, а губы задрожали. После нескольких мгновений молчания я вздохнул, по-прежнему не глядя в их сторону.
— Так уж и быть.
Я услышал небольшой выдох, и лисолюды медленно двинулись вперед. Они прошли только половину пути до нас, таща за собой на импровизированных тележках маленькие свертки. На деревню с населением в пару сотен лисолюдов оставалось всего около двадцати детей. Их оставили перед нами. Матери и отцы, которым пришлось оставить своих детей, издавали причитания и плач. В этот момент дети даже не были в сознании. После нескольких минут прощания они медленно поднялись на ноги и направились в лес.
Всё это время мои глаза не отрывались от Мики. Она не просила их остановиться. Даже когда слезы текли по её щекам, она улыбалась мне и кивала. Она говорила мне, что это был правильный поступок.
Жаль, что я знал Мики лучше. Я был внутри сознания Мики. Я видел настоящую её. Всю свою жизнь она носила маску принятия. Она всегда принимала то, что происходило с ней. Она скрывала часть этого за озорным и дразнящим поведением, но в конце концов Мики была бесконечно доброй и щедрой. Она ничего не говорила, потому что ей было слишком трудно принять решение. Она хотела, чтобы я принял решение, а она поддержала бы его.
Однако я знал свою Мики. Я знал, что в глубине души она будет страдать. Я знал, что она будет страдать каждый день в молчании и сожалении. Она никогда не обидится на меня, но будет вечно винить себя. Я протянул руку и почесал свою шею.
— Аххх… Боже, какая морока! — Её глаза расширились от моих слов, и лисолюды, только что достигшие леса, слегка замедлили шаг. — Я не хочу иметь дело с кучей вонючих детей. Думаю, я просто продам их в рабство. Уверен, за них можно выручить немного золота.
Мои слова прозвучали достаточно громко, чтобы их услышали лисолюды. Отец Мики крутанулся на месте, в его глазах вспыхнул жар.
— Рабство… с-слушай сюда! Это наши дети. Мы оставили их тебе, не для того, чтобы ты продал их в рабство!
— А? — Я заковырялся в ухе. — Вы всё ещё здесь? Неужто вы пытаетесь мне сказать, что не оставите свой род, оставляя при этом всех своих детей? Это очень странно с вашей стороны.
Несколько лисолюдов подняли головы с обиженным выражением лиц.
— Это не так! Просто наши жизни не имеют значения. Мы с радостью отдадим их, чтобы спасти наших детей. Почему ты этого не видишь?
— Всё, что я вижу, это то, что вы все выбираете лёгкий путь. Опять. — Я ответил. — Если я собираюсь иметь дело с этими детьми, я должен получить соответствующую компенсацию.
— К-компенсацию? — прошипел он. — У нас ничего не осталось? Всё, что у нас есть, это мы сами!
Я поднял бровь.
— Кучка духовных лисолюдов, а?
Он напрягся, а на его лице начали проявляться признаки понимания.
— Мне нужны рабы что могут позаботиться об этих лисолюдских рабах, что же касается остальных, я найду к какой работе вас пристроить.
У меня не было церкви в Чалме. Церкви, с которыми я сталкивался до сих пор, казались мне слишком странными, чтобы я захотел их иметь у себя. У нас появилось несколько священников, которые остались в городе, но этого было недостаточно для растущего населения. Однако священники были не единственными, кто мог воскрешать разумных. Спиритуалисты, похоже, воскрешали лучше всех, особенно если они были многохвостыми лисолюдами! Это был не вопрос альтруизма, а просто хороший бизнес.